![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
falcrumПисатель, взяв в соавторы... сына(?), на́чал новый цикл - попаданец в «мир меча и магии», вселение души в крайне прокачанную тушку:
«Вы когда-нибудь смотрели кино? Глупый вопрос, конечно, смотрели. А кино, которое длится четыре месяца? Кино, которое вы не можете выключить и отвести взгляд от просмотра? А мне пришлось.
Четыре чёртовых месяца мой разум, моя душа заперты в теле мясного голема. И я не могу ни на что повлиять. Даже поднять руку и протереть глаза. Да я и почесаться не могу!
Что такое мясной голем? Это человек, выращенный с младенчества в очень строгих условиях, напичканный алхимией так, что его разум и душа разрушены без возврата. А взамен утерянного этот, по сути, биоробот получает невероятную силу, реакцию и нечеловеческую выживаемость.
Не помню, как я умер, вот нет этого воспоминания в моей памяти. Ехал в метро на обычную офисную работу, вспышка, удар по ушам и темнота. Темнота, которая длилась, казалось, вечно, и которую нарушил чей-то чужой взгляд. Взгляд, который выдернул меня из "ничто" и запихнул в это тело. Тело, которое мне неподвластно. В чужой мир, похожий на страшную восточную сказку.
Первое моё воспоминание в этом мире: бескрайняя пустыня, торговый караван, который словно сошёл с экранов фильма о древних, давно забытых временах, костёр, горящий в ночи, и странный старик, который подошёл к одинокому огню, разделил хлеб с караванщиками, посмотрел на охраняющего покой торговцев голема и по какой-то причине выдернул мою душу из темноты посмертия.
А потом этот странный путник, от которого буквально веяло невероятной мощью, просто ушёл. Ушёл в глубину пустыни, туда, откуда люди обычно не возвращаются. А караванщики словно тут же забыли об этом старике, будто его и не было никогда. Как же я хотел крикнуть в спину этому странному старцу. Узнать, что он сделал. А главное — зачем. Да, у меня были тысячи вопросов, но вот беда — я не мог их задать, потому как тело мясного голема меня не слушалось.
Единственное, что я могу, — это наблюдать. Наблюдать за тем, как тело, в которое вселилась моя душа, подчиняется чужим приказам. Наколоть дрова, разгрузить или загрузить повозки, охранять, убивать — хищных зверей, монстров и... людей. Тех, на кого укажет глава каравана, тот, у кого на шее висит управляющий амулет, и чьи распоряжения мясной голем выполняет без малейших сомнений. Впрочем, он и не знает такого слова — "сомнения", вернее, слово-то знает, конечно, но совершенно не понимает его значение.
И на всё это я вынужден смотреть вот уже четыре месяца. Проживать чужую жизнь. Хотя можно ли назвать жизнью существование голема? Проживать и не иметь возможности ни на что повлиять.
Пытка.
Пытка, которой позавидовали бы самые умелые палачи.
Через месяц я уже выл на луну. В фигуральном смысле, конечно. Через два готов был отдать всё, лишь бы меня вернули в темноту посмертия. Через три, когда то тело, в котором находится моя душа, по приказу караванщика вырезало целую деревню вместе со стариками, женщинами и детьми, я попробовал убить «себя», но не смог — не то что поднять руку, а даже моргнуть по своей воле. И вот идёт четвёртый месяц, и я смирился.
Я не герой, не ветеран боевых действий, я обычный офисный клерк. Моя профессия — логистика, и я оказался банально не готов ко всему этому... Этому... Существованию. В прошлой жизни я был совершенно мирным человеком и дрался-то всего два раза в жизни, да и то в школе. Меня не готовили к переселению душ! Всего четыре месяца потребовалось, чтобы сломить мою волю и признать очевидное — я только зритель. Наблюдатель, который не может ни на что повлиять.»
Но тут герой освободился:
«Но прежде чем моё тело делает шаг, тяжело нагруженная повозка, и так стоящая очень шатко, кренится и заваливается на бок, прямо на тело главного караванщика. Раздаётся хруст сломанных костей, а также тихий звон.
Звон, который буквально пробирает меня до позвоночника. Звон, от которого в моей голове расцветает самый настоящий взрыв, и я на мгновение теряю все чувства: зрение, слух, осязание, магическую восприимчивость.
Это странное ощущение продолжается совсем недолго. Секунда, не больше. А затем я моргаю.
Стоп.
Что?
Я моргаю?
Не тело, а я!
Закрываю глаза — и четыре месяца не подчиняющееся мне ранее тело мясного голема послушно смеживает веки.
В удивлении снова открываю глаза и пробую поднять руку.
И...
У меня это получается.
Получается...
Не может быть.
Неужели?
Шаг вперёд — и я вижу тело главного шпиона. Амулет управления на его груди раздавлен массивным, цельным колесом нагруженной повозки.
Знаю, что сейчас должен наклониться над телом и убедиться в том, что оно мертво, а после со всей доступной скоростью двигаться на запад, в сторону Великой Пустыни. Но у меня нет и малейшего желания исполнять этот приказ.
Вместо этого наклоняюсь над мёртвым караванщиком, и моя ладонь, окутанная Огнём Поднебесья, сжигает проклятый амулет. Дотла, до пыли, которая тут же развеивается на ветру после короткого всплеска Воздушной Завесы.
Это что, я свободен?
Свободен?!
Я больше не зритель в чужом кино?»
Мир вокруг суров и жесток, но главный персонаж-то - имба:
«Кстати, о природе. Здесь она была… странной. Даже слово «странная» казалось слишком мягким, чтобы описать то, что видел. На Земле я не припомню ни одного места, где в одном лесу бок о бок росли бы берёзы, ели, дубы, ивы и... пальмы с кипарисами. А здесь они соседствовали так, словно для них это было в порядке вещей. Ствол белой берёзы мог тянуться ввысь, затеняя своей листвой чёрную смолистую крону ели, а рядом распускала гибкие ветви плакучая ива, к которой впритык примыкала корявая пальма с узким пучком листьев на макушке. Всё это выглядело не как плод человеческого садоводства, а словно результат работы безумного художника, вывалившего все краски на холст и решившего, что гармония — понятие лишнее.
Поначалу показалось, что это какая-то прихоть местного климата, но чем дольше шёл, тем сильнее росло ощущение, что этот лес живёт по своим собственным законам, никак не связанным с привычными мне и заученными в школе. Здесь не действовали земные правила распределения растений: нет болотных зон, но стоят стройные, влажные кипарисы; нет песка, но есть пальмы; рядом с мхом, любящим тень, росли травы, которым нужен яркий солнечный свет. Словно этому лесу было наплевать на такие мелочи, как совместимость почвы, освещения, температуры и произрастающих здесь растений.
Большинство деревьев и кустарников, которые мне встречались, выглядели, на первый взгляд, обычными, но только на первый. Чем внимательнее я всматривался, тем чаще замечал странности: то слишком ровный, будто отполированный, ствол; то листья, которые дрожали при полном безветрии; то тень от ветвей, колыхающуюся в сторону, противоположную движению ветра. Иногда попадались и такие растения, от которых исходила едва ощутимая, но всё же ощутимая аура — неуловимое давление, от которого хотелось замедлить шаг и обойти стороной.
К подобным деревьям я старался не приближаться. Бин Жоу знал многое об опасностях пустыни, но почти ничего — об угрозах, скрытых в лесах. Память этого тела могла подсказать, как различить ядовитую песчаную змею или обойти логово пустынного червя, но была почти бесполезна здесь, где даже обыкновенная на вид берёзка могла оказаться древним магическим существом, способным выжать из человека жизненные силы, или жилищем злобного духа.
Звуки в этом лесу тоже были странными. Да, пели птицы и стрекотали насекомые, но всё это звучало как будто приглушённо, словно я слушал не живой лес, а его отдалённое эхо. Иногда сквозь этот фон прорывались одиночные звуки — резкий треск ветки, шорох листвы, лёгкое постукивание, которое могло быть как игрой ветра, так и чьими-то осторожными шагами. Я не видел людей с момента ухода от каравана, и чем дальше углублялся в чащу, тем сильнее ощущал безлюдность этого места. Но это была не пустота, а именно безлюдность — пространство, в котором ты лишний, в котором всё живое словно наблюдает за тобой, даже если ты никого не видишь.
Иногда я замечал странные «просветы» между деревьями — участки, где трава была примята, а стволы стояли так, будто их кто-то специально расставил в полукруг. Память Бин Жоу упрямо молчала, но внутри что-то подсказывало: туда лучше не соваться. В таких местах воздух казался чуть плотнее, как перед грозой, и в нём чувствовался привкус странной, едва уловимой пряности на языке.
Не знал, существуют ли здесь деревья-хищники, а легенд о подобных монстрах местный фольклор хранил во множестве, но в каждом втором стволе, что попадался мне на пути, виделась угроза, возможно, иллюзорная и надуманная, но рисковать и проверять на себе, приближаясь, не хотелось. Я не доверял даже цветам: слишком уж вызывающе они смотрелись в этой глухой тени, слишком ярко сверкали лепестками, словно заманивая. На Земле я мог бы спокойно присесть у поляны с маками, но здесь мысль о том, чтобы сорвать цветок, казалась какой-то опасной и немного пугающей.
И всё это при том, что, по меркам этого мира, данный лес считался «обычным», «спокойным» и относительно безопасным.
...
Помню, когда впервые осознал, в какой мир занесло мою душу, то долго не мог понять, как людей здесь ещё не уничтожили и не сожрали многочисленные монстры, нежить, духи и прочие твари. Потом я немного разобрался в этом вопросе, но всё равно иногда кажется, что обычному человеку в этом мире отведена роль беззащитной добычи. Практики, конечно, эту безрадостную картину немного скрашивают, но их не так уж и много — особенно практиков высоких ступеней Возвышения, которые действительно могут противостоять даже самым сильным чудовищам. Таких — совсем немного.»
А мы-то по ним расстояния до других галактик меряем...
«Осталось самое сложное — два диска: глаза Дракона.
Почему это сложно? Да потому что глаза в созвездии Небесного Дракона — это цефеиды. То есть звёзды, которые меняют свою светимость и иногда даже цвет по определённому циклу, так называемые переменные звезды. А каждый из дисков с их изображением можно было вставить в "глазницы" по-разному. И в зависимости от того как их повернуть будет понятно, в какой фазе находится тот или иной "глаз".
Из-за этой особенности местные различали несколько фаз данного созвездия: Спящий Дракон, Пробуждающийся Дракон, Засыпающий Дракон и финальная, полная версия — Дракон Пробудившийся. Причём Пробуждающийся от Засыпающего отличался только тем, какая из звёзд — правая или левая — светила ярче. Спящая фаза — когда обе цефеиды пребывают в минимальной светимости; Пробудившийся, наоборот, когда обе звезды сияют максимально ярко.»
Да ну, большую часть истории мы и соседей людьми не шибко считали:
«Луч моего сознания скользнул выше, на барельеф над мечом, и я понял, чья кожа была пущена на обмотку его рукояти. Кожа тех змеелюдов, с изображениями которых я уже сталкивался ранее на стенах усыпальницы. Судя по всему, у последователей веры в Небесный Огонь не было никаких предрассудков, потому как те змеелюды явно были разумными созданиями, и пускать их кожу на рукояти мечей с точки зрения земной морали было кощунственно.»
Продолжение уже́ в процессе, изучать точно буду.
«Вы когда-нибудь смотрели кино? Глупый вопрос, конечно, смотрели. А кино, которое длится четыре месяца? Кино, которое вы не можете выключить и отвести взгляд от просмотра? А мне пришлось.
Четыре чёртовых месяца мой разум, моя душа заперты в теле мясного голема. И я не могу ни на что повлиять. Даже поднять руку и протереть глаза. Да я и почесаться не могу!
Что такое мясной голем? Это человек, выращенный с младенчества в очень строгих условиях, напичканный алхимией так, что его разум и душа разрушены без возврата. А взамен утерянного этот, по сути, биоробот получает невероятную силу, реакцию и нечеловеческую выживаемость.
Не помню, как я умер, вот нет этого воспоминания в моей памяти. Ехал в метро на обычную офисную работу, вспышка, удар по ушам и темнота. Темнота, которая длилась, казалось, вечно, и которую нарушил чей-то чужой взгляд. Взгляд, который выдернул меня из "ничто" и запихнул в это тело. Тело, которое мне неподвластно. В чужой мир, похожий на страшную восточную сказку.
Первое моё воспоминание в этом мире: бескрайняя пустыня, торговый караван, который словно сошёл с экранов фильма о древних, давно забытых временах, костёр, горящий в ночи, и странный старик, который подошёл к одинокому огню, разделил хлеб с караванщиками, посмотрел на охраняющего покой торговцев голема и по какой-то причине выдернул мою душу из темноты посмертия.
А потом этот странный путник, от которого буквально веяло невероятной мощью, просто ушёл. Ушёл в глубину пустыни, туда, откуда люди обычно не возвращаются. А караванщики словно тут же забыли об этом старике, будто его и не было никогда. Как же я хотел крикнуть в спину этому странному старцу. Узнать, что он сделал. А главное — зачем. Да, у меня были тысячи вопросов, но вот беда — я не мог их задать, потому как тело мясного голема меня не слушалось.
Единственное, что я могу, — это наблюдать. Наблюдать за тем, как тело, в которое вселилась моя душа, подчиняется чужим приказам. Наколоть дрова, разгрузить или загрузить повозки, охранять, убивать — хищных зверей, монстров и... людей. Тех, на кого укажет глава каравана, тот, у кого на шее висит управляющий амулет, и чьи распоряжения мясной голем выполняет без малейших сомнений. Впрочем, он и не знает такого слова — "сомнения", вернее, слово-то знает, конечно, но совершенно не понимает его значение.
И на всё это я вынужден смотреть вот уже четыре месяца. Проживать чужую жизнь. Хотя можно ли назвать жизнью существование голема? Проживать и не иметь возможности ни на что повлиять.
Пытка.
Пытка, которой позавидовали бы самые умелые палачи.
Через месяц я уже выл на луну. В фигуральном смысле, конечно. Через два готов был отдать всё, лишь бы меня вернули в темноту посмертия. Через три, когда то тело, в котором находится моя душа, по приказу караванщика вырезало целую деревню вместе со стариками, женщинами и детьми, я попробовал убить «себя», но не смог — не то что поднять руку, а даже моргнуть по своей воле. И вот идёт четвёртый месяц, и я смирился.
Я не герой, не ветеран боевых действий, я обычный офисный клерк. Моя профессия — логистика, и я оказался банально не готов ко всему этому... Этому... Существованию. В прошлой жизни я был совершенно мирным человеком и дрался-то всего два раза в жизни, да и то в школе. Меня не готовили к переселению душ! Всего четыре месяца потребовалось, чтобы сломить мою волю и признать очевидное — я только зритель. Наблюдатель, который не может ни на что повлиять.»
Но тут герой освободился:
«Но прежде чем моё тело делает шаг, тяжело нагруженная повозка, и так стоящая очень шатко, кренится и заваливается на бок, прямо на тело главного караванщика. Раздаётся хруст сломанных костей, а также тихий звон.
Звон, который буквально пробирает меня до позвоночника. Звон, от которого в моей голове расцветает самый настоящий взрыв, и я на мгновение теряю все чувства: зрение, слух, осязание, магическую восприимчивость.
Это странное ощущение продолжается совсем недолго. Секунда, не больше. А затем я моргаю.
Стоп.
Что?
Я моргаю?
Не тело, а я!
Закрываю глаза — и четыре месяца не подчиняющееся мне ранее тело мясного голема послушно смеживает веки.
В удивлении снова открываю глаза и пробую поднять руку.
И...
У меня это получается.
Получается...
Не может быть.
Неужели?
Шаг вперёд — и я вижу тело главного шпиона. Амулет управления на его груди раздавлен массивным, цельным колесом нагруженной повозки.
Знаю, что сейчас должен наклониться над телом и убедиться в том, что оно мертво, а после со всей доступной скоростью двигаться на запад, в сторону Великой Пустыни. Но у меня нет и малейшего желания исполнять этот приказ.
Вместо этого наклоняюсь над мёртвым караванщиком, и моя ладонь, окутанная Огнём Поднебесья, сжигает проклятый амулет. Дотла, до пыли, которая тут же развеивается на ветру после короткого всплеска Воздушной Завесы.
Это что, я свободен?
Свободен?!
Я больше не зритель в чужом кино?»
Мир вокруг суров и жесток, но главный персонаж-то - имба:
«Кстати, о природе. Здесь она была… странной. Даже слово «странная» казалось слишком мягким, чтобы описать то, что видел. На Земле я не припомню ни одного места, где в одном лесу бок о бок росли бы берёзы, ели, дубы, ивы и... пальмы с кипарисами. А здесь они соседствовали так, словно для них это было в порядке вещей. Ствол белой берёзы мог тянуться ввысь, затеняя своей листвой чёрную смолистую крону ели, а рядом распускала гибкие ветви плакучая ива, к которой впритык примыкала корявая пальма с узким пучком листьев на макушке. Всё это выглядело не как плод человеческого садоводства, а словно результат работы безумного художника, вывалившего все краски на холст и решившего, что гармония — понятие лишнее.
Поначалу показалось, что это какая-то прихоть местного климата, но чем дольше шёл, тем сильнее росло ощущение, что этот лес живёт по своим собственным законам, никак не связанным с привычными мне и заученными в школе. Здесь не действовали земные правила распределения растений: нет болотных зон, но стоят стройные, влажные кипарисы; нет песка, но есть пальмы; рядом с мхом, любящим тень, росли травы, которым нужен яркий солнечный свет. Словно этому лесу было наплевать на такие мелочи, как совместимость почвы, освещения, температуры и произрастающих здесь растений.
Большинство деревьев и кустарников, которые мне встречались, выглядели, на первый взгляд, обычными, но только на первый. Чем внимательнее я всматривался, тем чаще замечал странности: то слишком ровный, будто отполированный, ствол; то листья, которые дрожали при полном безветрии; то тень от ветвей, колыхающуюся в сторону, противоположную движению ветра. Иногда попадались и такие растения, от которых исходила едва ощутимая, но всё же ощутимая аура — неуловимое давление, от которого хотелось замедлить шаг и обойти стороной.
К подобным деревьям я старался не приближаться. Бин Жоу знал многое об опасностях пустыни, но почти ничего — об угрозах, скрытых в лесах. Память этого тела могла подсказать, как различить ядовитую песчаную змею или обойти логово пустынного червя, но была почти бесполезна здесь, где даже обыкновенная на вид берёзка могла оказаться древним магическим существом, способным выжать из человека жизненные силы, или жилищем злобного духа.
Звуки в этом лесу тоже были странными. Да, пели птицы и стрекотали насекомые, но всё это звучало как будто приглушённо, словно я слушал не живой лес, а его отдалённое эхо. Иногда сквозь этот фон прорывались одиночные звуки — резкий треск ветки, шорох листвы, лёгкое постукивание, которое могло быть как игрой ветра, так и чьими-то осторожными шагами. Я не видел людей с момента ухода от каравана, и чем дальше углублялся в чащу, тем сильнее ощущал безлюдность этого места. Но это была не пустота, а именно безлюдность — пространство, в котором ты лишний, в котором всё живое словно наблюдает за тобой, даже если ты никого не видишь.
Иногда я замечал странные «просветы» между деревьями — участки, где трава была примята, а стволы стояли так, будто их кто-то специально расставил в полукруг. Память Бин Жоу упрямо молчала, но внутри что-то подсказывало: туда лучше не соваться. В таких местах воздух казался чуть плотнее, как перед грозой, и в нём чувствовался привкус странной, едва уловимой пряности на языке.
Не знал, существуют ли здесь деревья-хищники, а легенд о подобных монстрах местный фольклор хранил во множестве, но в каждом втором стволе, что попадался мне на пути, виделась угроза, возможно, иллюзорная и надуманная, но рисковать и проверять на себе, приближаясь, не хотелось. Я не доверял даже цветам: слишком уж вызывающе они смотрелись в этой глухой тени, слишком ярко сверкали лепестками, словно заманивая. На Земле я мог бы спокойно присесть у поляны с маками, но здесь мысль о том, чтобы сорвать цветок, казалась какой-то опасной и немного пугающей.
И всё это при том, что, по меркам этого мира, данный лес считался «обычным», «спокойным» и относительно безопасным.
...
Помню, когда впервые осознал, в какой мир занесло мою душу, то долго не мог понять, как людей здесь ещё не уничтожили и не сожрали многочисленные монстры, нежить, духи и прочие твари. Потом я немного разобрался в этом вопросе, но всё равно иногда кажется, что обычному человеку в этом мире отведена роль беззащитной добычи. Практики, конечно, эту безрадостную картину немного скрашивают, но их не так уж и много — особенно практиков высоких ступеней Возвышения, которые действительно могут противостоять даже самым сильным чудовищам. Таких — совсем немного.»
А мы-то по ним расстояния до других галактик меряем...
«Осталось самое сложное — два диска: глаза Дракона.
Почему это сложно? Да потому что глаза в созвездии Небесного Дракона — это цефеиды. То есть звёзды, которые меняют свою светимость и иногда даже цвет по определённому циклу, так называемые переменные звезды. А каждый из дисков с их изображением можно было вставить в "глазницы" по-разному. И в зависимости от того как их повернуть будет понятно, в какой фазе находится тот или иной "глаз".
Из-за этой особенности местные различали несколько фаз данного созвездия: Спящий Дракон, Пробуждающийся Дракон, Засыпающий Дракон и финальная, полная версия — Дракон Пробудившийся. Причём Пробуждающийся от Засыпающего отличался только тем, какая из звёзд — правая или левая — светила ярче. Спящая фаза — когда обе цефеиды пребывают в минимальной светимости; Пробудившийся, наоборот, когда обе звезды сияют максимально ярко.»
Да ну, большую часть истории мы и соседей людьми не шибко считали:
«Луч моего сознания скользнул выше, на барельеф над мечом, и я понял, чья кожа была пущена на обмотку его рукояти. Кожа тех змеелюдов, с изображениями которых я уже сталкивался ранее на стенах усыпальницы. Судя по всему, у последователей веры в Небесный Огонь не было никаких предрассудков, потому как те змеелюды явно были разумными созданиями, и пускать их кожу на рукояти мечей с точки зрения земной морали было кощунственно.»
Продолжение уже́ в процессе, изучать точно буду.